Краткая биография
Эндрю Гонзалес заслужил мировую известность благодаря уникальному скульптурному подходу к созданию своих картин, а также их необычайной вдохновляющей силе, которую ощущает каждый, кто на них смотрит.
Его работы можно найти в музеях, галереях и частных коллекциях. Как правило, искусство живописи предполагает создание изображения слой за слоем. Гонзалес перевернул эту стандартную последовательность, используя субтрактивный метод, на разработку которого понадобилось немало лет проб и ошибок.
Его техника – это поверхность, подобная гипсу, транспарантные краски, дающие полупрозрачные оттенки, и, самое удивительное, активное применение самых разнообразных ластиков. Сам художник описывает свои стиль как «возрождение эстетики прерафаэлитов» и «мистические чувственные поэмы для души».
Он концентрируется на фигуре, понимая ее как храм или корабль, выражающий скрытые преобразующие силы. Гонзалес фиксирует свои модели в экстатические моменты, образы на его картинах словно пойманы в мистически напряженный и таинственный миг своего нового рождения.
Эндрю Гонзалес о своем творчестве
Я рос в семье художников, таким образом, инструменты для творческого самовыражения были привычной частью моего мира. Когда я был ребенком, рисование давало мне легкий доступ в мир фантазий и воображения. Это игровое общение с миром фантазий позднее выросло в умение творчески исследовать узоры настроения моей собственной души и умение выражать в моих работах движущие силы жизни. Моя детская сосредоточенность на мечтах и мирах образов скоро привели меня к мастерам образной живописи. Но это не было просто «фэнтези», как можно было бы это назвать, а настоящее искусство, дающее власть быть откровенным. Я жаждал искусства, позволяющего мне созерцать жемчужину мудрости, скрытой внутри, и открывать славу и тайну бытия, искусства, выражающего себя с изяществом, красотой и тонкостью, не умаляющих его необычайную смелость и эмоциональность. Авгуров этого искусства откровения, которые изначально вдохновляли мое воображение, можно найти в традициях «виженари арт» или «мистический арт». Это представители школ символизма, модерна, сюрреализма и фэнтези. Как пример того, что вдохновляло подростка, я могу привести ядерную живопись (ее еще называют «атомная мистика») Сальвадора Дали. Затем меня впечатлили выдающиеся работы Эрнста Фукса, Уильяма Блейка и Жана Дельвиля в стиле мистического идеализма. Потом, когда я стал чуть старше, я бы поражен потрясающими возможностями и силой темного искусства Ганса Гигера, трансцендентальными трехмерными пространствами Роберта Венозы и прозрачными трансфигурациями Алекса Грея. Чувство родства с этими художниками дало мне уверенность и, надеюсь, имело жизненно важное значение для развития моих художественных навыков и взглядов. Они дали мне толчок. Их техническое мастерство в сочетании с четким и уникальным пониманием того, что хочется воплотить, было, конечно, первейшей движущей силой для меня. Прежде всего, их откровения, а также откровения многих других, укрепляли мою веру в перспективность этого направления искусства, позволяющего выразить дух и душу. Мой ранний интерес ко всем тайными и мистическим вещам возник благодаря моей чувствительности к опыту осознания и глубоким ярким снам. Сны, в свою очередь, заставляют задуматься о наших общих представлениях о бытии, реальности, воображении. Однажды я вдруг обнаружил, что слишком погружен в различные эзотерические темы: я сравнивал религии, отдавался мифологическим образам в психологии Юнга, интересовался алхимическии и тантрическии символизмом, экзотической физикой, проводил опыты про расширению границ сознания, исследовал сновидения. Но именно этот уникальный образный опыт пробудил неодолимую потребность посвятить себя разработке нового сверхъестественного видения искусства. Новый отсчет в моем творческом развитии начался после ряда ярких переживаний во сне, которые окончились к возрасту 19 лет. Эти «сверхъестественные события» состояли из ощущения выхода души из тела и осознания собственных сновидений, в некоторых из которых я принимал участие во встречах с таинственными адептами или посланникам. В трех случаях, когда я практиковал осознанные сновидения, я увидел себя окутанным ярким лучистым золотым светом, быстро двигающимся к пылающему белому центру. При пробуждении я мог описать свои ощущения только как ощущения возрождения. Все вокруг меня выглядело новым и я чувствовал поразительный покой и ясность, что длилось в течении нескольких месяцев. Независимо от того, было ли это иллюзорным или реальным, это дало мне острое ощущение удивительности всего, что окружает меня. По сегодняшний день я чувствую, что эти переживания, вероятно, стали причиной ускорения в моем творческом прогрессе. Возможно, этот скачок творческих способностей был результатом моей сосредоточенности и самоотверженности, но это было то, что стало основой для моей сегодняшней работы. Образы я черпал именно оттуда. Много лет спустя, эти галлюцинации перезаряжали мое вдохновение и подпитывали мое уважение к визуальным возможностям воображения. Я бы описал мои рисунки после этого периода, как мистические любовные поэмы о душе. Я часто отношусь к женской фигуре в моих работках, как к духу Дакини или к посреднице между миром души и осязаемым миром. Для меня рисунок и живопись стали возможностью сделать слепок души. Мои образы развили и возродили эстетику прерафаэлитов, или, вернее, они отвечают современному священному символизму с акцентом на теме вечной женственности. Я начал осваивать аэрограф, который позволял мне создавать скульптурный фотографический облик с невероятной точностью. Это также дало мне возможность уточнять рисунок по ходу работу с почти бессознательной непосредственностью, что отлично уравновешивало мои контролируемые сознательные намерения. Мой подход к созданию работ – это всегда прекрасный баланс между хаосом и порядком. Я чувствую необходимость увязать мои образы с коллективным воображением, поэтому могу сказать, что они развивают неявную антитезу демоническому искусству Гигера. Я хотел показать в своих работах нечто противоположное: не смерть, а рождение. Моя тема – это освобождение души и тела из той темной глубины, где распадется все сущее, а не извращенная эротика. Священный эрос – вот основная тема моей работы, я сублимирую эротику в ангельскую чувственность при помощи символики восхождения и возрождения. «Эротический» в данном случае надо понимать не просто как сексуальный. Для меня «эротический» означает возможность нашего телесного общения с потоком живой, вибрирующей энергии. Я чувствую этот первородный поток энергии, проходящий через меня, когда я рисую, что выражается в чувственных движениях, которые символизируют трансформирующиеся потоки пламени, текущие через основной образ и вокруг него. Это позволяет ухватить экстатический момент, вечный танец, который сопровождает новое рождение. Сам танец в форме сферы или спирали является архетипическим. Этот танец сперматазоидов и яйцеклетки, змеи при кладке яйца, отношения дракона и его жемчужины мудрости, это комета, дающая живую воду и священные, являющиеся началом всего, недра земли.
